В Улан-Баторе 28 августа завершился COP17 — семнадцатая сессия Конференции сторон Конвенции ООН по борьбе с опустыниванием. Форум с участием представителей 196 сторон конвенции проходил с 17 августа под лозунгом «Восстанавливая землю, восстанавливаем надежду» и стал первым в истории конвенции, принятым Монголией — страной, которая сама остаётся одной из наиболее уязвимых к деградации земель в мире.

Символизм выбора площадки был очевиден всем участникам: обсуждать сухую землю приехали в государство, где сухой земли становится больше с каждым десятилетием.

Тональность конференции с самого начала была задана жёстко. Исполнительный секретарь конвенции Ясмин Фуад назвала COP17 «совещанием по имплементации» и заявила прямо: деклараций о деградации земель миру достаточно, не хватает денег и механизмов, которые превращают обещания в конкретные действия. Формулировка без излишних реверансов говорила о том, что предыдущая сессия, COP16 в Эр-Рияде, закончилась без решения по ключевому вопросу: протоколу о засухе. Улан-Батору предстояло либо довести дело до конца, либо в очередной раз отложить его на неопределённый срок.

Масштаб проблемы, вокруг которой второй год идёт торг, оценивается по-разному, а вот дискуссии о ней всё больше напоминают пресловутую сказку про белого бычка. По разным оценкам, пустынной деградации в мире подверглось от полутора до двух миллиардов гектаров. При этом обязательства по восстановлению, взятые государствами, покрывают около миллиарда гектаров, а порядка 40 % стран вообще не отчитываются о состоянии своих земель. Иными словами, глобальная бухгалтерия почвы ведётся с точностью, которая в любой корпоративной отчётности вызвала бы вопросы у аудитора и налоговой.

Центральным пунктом разногласий второй год подряд остаётся протокол о засухе. Африканская группа стран настаивает на юридически обязывающем соглашении — с чёткими обязательствами государств и механизмом контроля за их исполнением. Большинство остальных участников предпочитают более мягкую, рамочную конструкцию без жёстких обязательств. Аргумент африканцев прост и вполне экономичен по своей природе: в Африке деградировано около 12 % территории, в Нигерии — свыше 23 %, а более половины нигерийских пастбищ утратили продуктивность. И восстанавливать их придётся не за счёт деклараций, а за счёт капитала, которого на континенте нет.

По-настоящему жёсткую позицию заняли Соединённые Штаты, которые провозгласили категорическое неприятие любого международного инструмента по засухе — не только обязывающего, но и добровольного. Американская делегация назвала это своей «красной линией», хотя на самом деле это весьма типичное поведение для «дяди Сэма».

Аргумент Вашингтона звучит максимально либерально и вместе с тем цинично: засуха — внутреннее дело каждой отдельной страны, а не трансграничная угроза, требующая многостороннего регулирования. В доказательство эффективности такого подхода США ссылаются на собственные двусторонние соглашения и указывают, что необходимые инструменты — от справочника конвенции по засухе до системы раннего предупреждения Всемирной метеорологической организации — уже существуют. Проблема, по мнению американцев, не в их отсутствии, а в том, что страны ими по какой-то причине не пользуются.

Африканская группа эту логику отвергла практически сразу, а заместитель исполнительного секретаря конвенции Андреа Меса Мурильо публично заметила, что позиция США не является позицией большинства сторон. Разрозненные национальные инициативы, по мнению делегатов, попросту недостаточны в ситуации, когда засуха ежегодно затрагивает — по оценке уходящего председателя конференции, Саудовской Аравии, — около 1,8 миллиарда человек, преимущественно в развивающихся странах.

Показателен и денежный аспект вопроса: созданное в Эр-Рияде глобальное партнёрство по устойчивости к засухе собрало обещаний более чем на 12 миллиардов долларов, но африканские делегаты прямо говорят, что эти деньги остаются практически недоступными — просто потому, что некому свести спрос и предложение в единую систему. Обещанный капитал без работающей инфраструктуры распределения — это не финансирование, а пресс-релиз.

Индия, выступавшая от имени Азиатско-Тихоокеанской группы, призвала к решению амбициозному, но сбалансированному и практичному — то есть такому, которое устроило бы все регионы разом. Европейский союз в своих заявлениях сделал упор не на новые деньги, а на перераспределение уже существующего финансирования и отказ от субсидий, которые, по сути, поощряют деградацию земель — например, в сельском хозяйстве и добыче ресурсов. Позиция экономически безупречная и политически почти невыполнимая: субсидии, разрушающие почву, обычно кормят электорат, который живёт на этой почве прямо сейчас.

Отдельной темой обсуждения стал вопрос пастбищ: 2026 год объявлен ООН Международным годом пастбищ и скотоводов, и для Монголии это совпадение оказалось одновременно подарком и приговором. Премьер-министр страны Ньям-Осорын Учрал в приветственной речи заявил, что COP17 не должна повторять прежние решения, а обязана ускорить их реализацию, и напомнил: деградации в той или иной степени подвержено 77 % территории страны. Для государства, экономика которого исторически завязана на пастбищное животноводство, это не абстрактная цифра из доклада, а вопрос выживания целых аймаков.

Цифры здесь говорят сами за себя. К концу 2025 года поголовье скота в Монголии достигло 58,1 миллиона голов — на 0,8 % больше, чем годом ранее. Овцы составляют около 41 % стада, козы — почти 40 %, крупный рогатый скот — девять с небольшим процентов, лошади — менее девяти, верблюды — меньше процента. Рост коз, дающих кашемир, десятилетиями поощрялся экспортным спросом, но именно козы выедают пастбище иначе, чем овцы, повреждая корневую систему растений. Модный шарф в европейском бутике и обнажённая супесь в монгольской степи — звенья одной товарной цепочки, о чём на конференции говорили заметно тише, чем о международном финансировании.

Здесь же кроется и глобальное противоречие монгольской позиции, о чём её представители предпочли не говорить вообще. Параллельно с призывами защитить землю страна продолжает наращивать добычу полезных ископаемых — важнейшую статью экспорта и один из немногих реальных источников валютной выручки. За восемь месяцев 2025 года Монголия вывезла 49,4 миллиона тонн угля, но выручка от него снизилась примерно на 8 %, и впервые за долгое время уголь уступил первое место меди: 1,45 миллиона тонн руды и концентрата дали рост экспортных доходов почти на 40 %. Общий внешнеторговый оборот при этом сократился более чем на 8 % — экономика, зависящая от двух-трёх сырьевых позиций, живёт в ритме мировых котировок, а не собственных экологических и экономических планов.

К списку весьма мрачно добавляется уран. В июне 2026 года французская компания Orano вместе с монгольским государственным партнёром начала строительство на месторождении Зуувч-Овоо в Восточногобийском аймаке — по инвестиционному соглашению, подписанному в январе 2025 года. Проект рассчитан примерно на добычу 2500 тонн урана в год на протяжении 30 лет, и должен предоставить около 1600 прямых и косвенных рабочих мест. Более половины прямой прибыли должно оставаться монгольскому государству.

Добыча ведётся методом подземного скважинного выщелачивания — технологией, которая не оставляет карьеров и отвалов, но фактически отравляет водоносные горизонты в регионе, где вода и есть главный дефицитный ресурс. Совместить курс на восстановление земель с расширением горнодобычи — задача, прямого решения которой на конференции никто не предложил, хотя формально в повестке фигурировали и «зелёные» инвестиции, и реформа субсидий. Самое циничное же заключается в том, что «урановая» компания была участницей выставки в «зелёной» зоне COP17.

Третьей опорой, о которой Улан-Батор говорил на COP17 охотнее всего, стал туризм. Доходы отрасли впервые превысили миллиард долларов, и логика властей понятна: степь, приносящая деньги как пейзаж, теоретически не нуждается в том, чтобы приносить их как пастбище.

Проблема в том, что туристический поток пока несопоставим по масштабу с сырьевым экспортом и крайне неравномерен географически. Второе место по числу въезжающих после Китая устойчиво занимает Россия — на неё приходится около 29 % приезжающих в страну иностранных туристов, и это почти целиком приграничный обмен: жители Бурятии и Алтая ездят в Монголию на выходные, авиасообщение работает из Улан-Удэ, Иркутска и Красноярска, а прямых рейсов из Москвы нет. Рыбалка на Хубсугуле, шопинг в столице и недельные туры в Гоби от двух тысяч долларов на человека — вот, собственно, и весь ассортимент, и спрос, по оценкам туроператоров, остаётся стабильным, но не растущим.

Сибирский контекст этой конференции куда интереснее, чем принято думать. Опустынивание — не экзотическая проблема Сахеля: в России под угрозой деградации находится порядка 120 миллионов гектаров, а к числу уязвимых территорий специалисты относят не только Калмыкию с её «чёрными землями», единственной антропогенной пустыней Европы, но и юг Сибири с Забайкальем — Бурятию, Туву, Хакасию, Алтай, южные районы Красноярского края.

Калмыцкий пример остаётся хрестоматийным и грозным предупреждением: с середины 1950-х по середину 1980-х доля деградированных земель там выросла с 3,5 % почти до 95 %. Механизм деградации везде один и тот же — перевыпас, распашка уязвимых участков, ветровая эрозия, утрата защитных лесополос, — и он не знает границ, зато прекрасно знает розу ветров.

Есть у соседства и вполне денежное измерение. Монголия сегодня — не только партнёр, но и прямой конкурент сибирских угольщиков: она вышла на второе место среди поставщиков угля в Китай, заняв около 22 % импорта при годовом росте почти на 58 %, тогда как Россия опустилась на четвёртое, потеряв доли рынка.

Экспорт российского угля в Китай в начале 2026 года сократился более чем на 14 %, до 10,8 миллиона тонн. Убытки отрасли Минэнерго прогнозирует на уровне 576 миллиардов рублей по итогам года, а железнодорожные тарифы с 2021 года выросли почти на 84 % — вдвое быстрее потребительской инфляции. Для Кузбасса, Хакасии и Бурятии короткое транспортное плечо монгольского угля до китайской границы — фактор куда более осязаемый, чем любые протоколы о засухе.

При этом Россия остаётся вторым внешнеторговым партнёром Монголии после Китая, а структура обмена предельно асимметрична: российский экспорт нефтепродуктов и электроэнергии измеряется миллиардами долларов, встречный поток — десятками миллионов.

Наконец, есть тема, в которой экология и экономика сходятся напрямую, — Селенга. Планы Монголии по строительству гидроэнергетических объектов в её бассейне, прежде всего ГЭС «Эгийн-Гол», годами остаются предметом спора с Россией, поскольку Селенга даёт основную часть притока в Байкал. Монгольская логика понятна: стране как воздух нужна собственная генерация вместо импорта электроэнергии, плюс вода для засушливых районов.

Российская логика тоже понятна: изменение стока в озере Байкал, статус объекта Всемирного наследия и рыбохозяйственные последствия. Это ровно тот случай трансграничной водной проблемы, ради которого международные механизмы и придумывались, — и ровно тот случай, который американская делегация в Улан-Баторе предложила считать внутренним делом каждой страны.

Внутриполитический фон встречи получился под стать её содержанию — с изрядной долей сарказма. Правительство Учрала реализует масштабную реформаторскую программу под названием «Сто освобождений», в рамках которой как раз перед COP17 в столице открыли зарядную станцию для электромобилей, способную одновременно обслуживать до 15 машин, а Национальное статистическое управление отчиталось о снижении средних цен на товары первой необходимости на 3,5 %. При этом буквально накануне открытия форума, 26 августа, на заправках Улан-Батора образовались задержки в получении бензина марки АИ-92 продолжительностью от получаса до пяти часов — картина, добавляющая солидную долю скепсиса к разговорам об энергетическом переходе, которые звучали в кулуарах конференции.

Есть у Монголии и более широкий внешнеполитический контекст, в который укладывается проведение COP17. В эти же дни впервые в истории монгольские миротворцы возглавили штаб сил операции ООН на Гаити, действующей по мандату Совета Безопасности. Для страны, зажатой между двумя крупными соседями и годами выстраивающей политику «третьего соседа» — то есть лояльных отношений со всеми внерегиональными партнёрами, — статус хозяйки крупного форума ООН и участие в миротворческих миссиях работают на один и тот же имидж: надёжного и активного участника международных институтов. Для экономики, где сырьевая рента зависит от одного покупателя, а инвестиции приходят из третьих стран, репутация — актив вполне материальный.

Какими будут долгосрочные итоги самой конференции, доподлинно не известно даже её организаторам. Учитывая жёсткость позиции США и принцип консенсуса, на котором строится работа конвенции, наиболее вероятным исходом выглядит принятие компромиссной политической декларации без обязывающего протокола о засухе — то есть повторение сценария Эр-Рияда, только с более пространными формулировками.

Тем не менее сам факт того, что тема вновь оказалась в центре международной повестки, а Монголия получила трибуну для собственной проблемы, эксперты называют определённым успехом — пусть и весьма скромным на фоне заявленных в начале форума амбиций.

Земля, впрочем, деградирует независимо от того, чем закончился раунд переговоров, и счёт за это в конечном счёте предъявят не дипломатам, а скотоводам, аграриям и бюджетам приграничных регионов — по обе стороны от монгольско-российской границы.

Lx: 13689