Министерство энергетики Монголии вынесло на обсуждение проект государственной политики на 2026–2050 годы. Документ обещает то, чего не удавалось ни одному правительству страны за последние тридцать (sic!) лет: полный отказ от импорта электроэнергии и рост доли чистой генерации в энергобалансе с 7,2 до 53,4%.

Спрос на энергоресурсы в Монголии к 2050 году, по расчётам ведомства, вырастет в 5,4 раза, а установленная мощность — с 1 936 до 23 280 МВт, более чем в 10 раз. Вводить мощности рассчитывают в среднем по 818 МВт в год: темп, который сама Монголия оценивает как в 12–17 раз выше нынешнего.

План энергетического прорыва разбит на три этапа. До 2030 года — наращивание существующих мощностей и создание резервов для устойчивости сети. До 2040 года — строительство крупных объектов, в первую очередь Эгийнской ГЭС, и первый экспортный энергокоридор к 2035 году. До 2050 года — внедрение атомной и водородной энергетики как способ уйти от угля.

В амбициозном проекте смущает базовая цифра. Госполитика в энергетике на 2015–2030 годы отталкивалась от доли возобновляемых источников в мощности в 7,62% и требовала довести её до 20% к 2023 году и до 30% к 2030-му. Спустя десятилетие новый документ снова ведёт отсчёт примерно от семи процентов. Где потеряны 11 лет?

Прямого противоречия здесь, конечно, нет: 7,2% относятся к доле чистой энергии в балансе, а не в установленной мощности, где Монголия вышла примерно на 18%. Но доля возобновляемых источников в выработке — около 9% — наглядно показывает, чего стоит разница между установленным мегаваттом и произведённым киловатт-часом.

Цена вопроса заявлена откровенно. На генерацию, теплосети и линии электропередачи требуется 44,8 миллиарда долларов, ещё от 58 до 73 миллиардов — на распределительные сети и энергоэффективность. Ведомство говорит о 1,8 миллиарда долларов ежегодных вложений, что оценивает примерно в 5% долгосрочного ВВП.

Цифры, что называется, не бьются, так как эта величина сходится только с первой частью сметы. Полный пакет — от 103 до 118 миллиардов долларов, то есть 4–4,7 миллиарда ежегодно. При номинальном ВВП около 28 миллиардов долларов это примерно 15% сегодняшней экономики в год. Расчёт работает лишь при допущении, что к середине века ВВП вырастет в разы. Что может быть только в сказке.

Насущность проблемы при этом сомнений не вызывает. Улан-Батору не хватает 1 121 МВт тепловой мощности; дефицит закрывают угольные печи частного сектора, а зимний смог столицы давно стал её визитной карточкой. Около четверти годового потребления электроэнергии страна импортирует.

Импортирует из двух мест, и здесь начинается политика. Центральная энергосистема Монголии синхронизирована с российской через линии от Гусиноозёрской ГРЭС в Бурятии на Дархан и Улан-Батор. Россия продаёт соседу не только киловатт-часы, но и то, что стоит ощутимо дороже, — частоту, резерв и устойчивость сети.

Объёмы при этом невелики и снижаются. Монголия остаётся вторым покупателем российской электроэнергии после Казахстана: за девять месяцев 2025 года — около 700 миллионов кВт·ч, или 13% экспорта «Интер РАО». В первом квартале 2026 года поставки сократились на 16,6%, до 250 миллионов кВт·ч.

Китайское направление любопытнее. С 1 января 2026 года Китай полностью прекратил закупку российской электроэнергии: экспортная цена оказалась выше внутренних китайских котировок. Монгольский экспортный коридор, обещанный к 2035 году, нацелен ровно на этот рынок и ровно на эту нишу. То есть к концу следующего десятилетия Улан-Батор рассчитывает превратиться из клиента российского энергоэкспорта в его конкурента — на том же направлении, где Россия уже уступила Монголии второе место среди поставщиков угля в Китай, опустившись на четвёртое место.

Эгийнская ГЭС — особая линия напряжения во взаимоотношениях с Россией. Станция мощностью 315 МВт проектируется на притоке Селенги, которая даёт основную часть притока воды в Байкал. Китайский льготный кредит примерно в миллиард долларов Монголия предполагала погашать встречными поставками электроэнергии в Китай. Россия крайне недовольна покушением на великое озеро, и ЮНЕСКО здесь на её стороне.

Позиция же Улан-Батора такова: приток — не сама Селенга, а значит, российско-монгольское соглашение 1995 года о трансграничных водах на объект не распространяется. Совместный доклад об оценке воздействия станции на озеро должен лечь на стол межправительственной комиссии в ноябре 2026 года, а затем уйти в ЮНЕСКО. Сомнительно, что Монголии удастся продавить свою точку зрения, но тут может сыграть как раз внешнеполитический интерес.

Газ — третья опора отношений с Россией. Обязывающий меморандум по «Силе Сибири — 2» и транзитному «Союзу Восток» подписан в сентябре 2025 года, транзит оценивают до миллиарда долларов в год. Потребление газа в стране статистика фиксирует близким к нулю: труба — это доход, а не топливо.

Атомная часть плана выглядит наиболее умозрительной и даже фантастической. Уран Монголия, конечно, добывает: французская компания с государственным партнёром осваивает месторождение Зуувч-Овоо мощностью около 2 500 тонн урана в год. Однако добытый и даже первично обогащённый уран – это еще не атомная энергия. Требуются высокотехнологичные заводы по обогащению урана, производству топливных элементов, предприятия по утилизации ядерных отходов – и это всё предполагается осуществлять под зелёными флагами и лозунгами Монголии как максимально экологичной страны, ориентированной на туризм.

Собственных реакторов нет и раньше 2040-х годов не будет — это следует из самого документа. При этом очевидно, что даже более технологически развитые страны, чем Монголия, предпочитают покупать ядерное топливо у лидеров рынка, а не производить самим.

Прогноз здесь довольно предсказуем. Быстрее всего будут развиваться солнечная и ветровая виды энергетики: конкурсная модель отбора проектов запущена, сроки строительства короткие, вложения на мегаватт скромные. Реалистично ожидать удвоения возобновляемых мощностей к 2030 году, но никак не 30% в балансе и тем более не отказа от импорта.

Дальше начинается развилка. Крупные пункты плана — гидроэнергетика, экспортный коридор, атом — требуют огромного внешнего капитала, а внешний капитал в монгольской энергетике является почти синонимом китайского. Каждый такой доллар сужает пространство для торга с Москвой и расширяет его для Пекина.

Судьба Эгийнской ГЭС решится не в Улан-Баторе, а на стыке межправкомиссии и ЮНЕСКО, и вероятнее всего это будет очередная отсрочка с сохранением проекта в бумагах. Для Иркутской области и Бурятии — ещё несколько лет неопределённости вокруг байкальского стока.

Ключевой вопрос, впрочем, не в том, найдёт ли Монголия сто миллиардов долларов. Он в том, кто их даст и что попросит взамен. Стратегия подробно описывает независимость от импорта киловатт-часа и полностью умалчивает о том, что такая независимость обычно покупается ценой зависимости от кредитора.

На фото: Проект ГЭС «Эрдэнэбурэн»

Lx: 6961