Монголия снова пытается перезапустить модель отношений с собственными недрами и найти более честный баланс между интересами государства, бизнеса и рядовых граждан. После нескольких лет споров о том, кому в итоге принадлежат доходы от угля и меди, власти делают ставку на новую схему перераспределения ресурсной ренты. Это выглядит как попытка превратить природное богатство в долгосрочный финансовый ресурс для общества, но пока сложно сказать, превратится ли эта конструкция в рабочий механизм.

Монголия взялась за реформу горнодобывающего сектора и пообещала делиться доходами от недр с гражданами. 60% прибыли от ключевых месторождений планируют направлять в Фонд национального богатства, о чем 11 февраля министерство промышленности и минеральных ресурсов договорилось с компаниями «Ачит Ихт», «Энержи ресурс», «Хангад Эксплорейшн» и «Усух зоос». Инициатива должна ответить на давнее недовольство тем, что основная часть ресурсных доходов оседала у элит.

В центре внимания оказались гиганты вроде Тавантолгоя, Нарийн-Сухайта и производные от Эрдэнэта месторождения. Экономика Монголии по-прежнему крепко зависит от сырьевого сектора, где 90% экспорта приходится на руду, уголь и медь, а ВВП болезненно реагирует на колебания мировых цен, и любой спад на сырьевых рынках быстро отражается на бюджете.

Тавантолгой в южной Гоби считается одним из крупнейших угольных бассейнов планеты с запасами почти в 7 миллиардов тонн, включая премиальный коксующийся уголь, очень востребованный в металлургии. Здесь добывают свыше 30 миллионов тонн ежегодно, и около половины уходит в Китай, принося миллиарды в бюджет. Неподалеку находится Нарийн-Сухайт, где сосредоточено 380 миллионов тонн высококачественного угля. Открытый карьер работает с 2007 года и стабильно выдает 10 миллионов тонн в год, оставаясь одним из ключевых экспортных активов страны.

На севере стоит Эрдэнэт, медно-молибденовый комплекс, запущенный в 1978-м, который остается стержнем промышленности и крупнейшим источником валютной выручки. Его дополнительные залежи усиливают вклад в экономику, а вместе эти объекты формируют почти треть госбюджета. При этом в Улан-Баторе все чаще звучат вопросы, почему народ остается в стороне от этого пирога.

Впервые о Фонде национального богатства заговорили еще в 2019 году, когда в конституцию внесли поправки и в статье 6.2 прямо прописали, что недра принадлежат народу. Тогда же законодатели заложили более амбициозную цель — не просто затыкать дыры в текущем бюджете за счет сырья, а делить доходы от добычи полезных ископаемых между поколениями и формировать долгосрочный запас прочности на будущее.

Несколько лет эта норма оставалась скорее политическим лозунгом. К реальному наполнению фонда вернулись только в прошлом году, когда правительство решило привязать к нему доходы от крупнейших месторождений. После этого с августа 2025 года в рамках правительственной рабочей группы начались переговоры с компаниями, которые контролируют ключевые активы. Государственный «Эрдэнэс Тавантолгой» вместе с частными игроками вроде MAK в итоге согласились привязать часть прибыли к пополнению фонда.

Предусмотренный «корректировочный сбор» должен гарантировать выплаты даже при падении добычи или цен, чтобы граждане не зависели от краткосрочной конъюнктуры. Власти говорят о возврате национального достояния и обещают полную прозрачность с регулярными отчетами и общественным контролем.

Для 3 миллионов монголов это могло бы стать аналогом дивидендов в Норвегии или на Аляске, где граждане получают прямые выплаты от сырьевых доходов. Инвесторам параллельно посылают сигнал о готовности к партнерствам при условии, что значительная доля доходов останется внутри страны и поможет сгладить сырьевые бури в бюджете.

План выглядит крепким и способен встряхнуть отрасль, подрезав теневые схемы, в рамках которых олигархи десятилетиями извлекали выгоду из мутных лицензий. Однако Монголия уже проходила через подобные реформы, и многие из них в итоге захлебывались в коррупционных скандалах. Хороший пример — Тавантолгой. В 2010-х иностранные компании вроде Peabody Energy уходили, ссылаясь на политические риски и запросы неформальных платежей, а местные скандалы с сомнительными контрактами тянулись годами.

Фонд выглядит перспективным инструментом, но вызывает сомнения в части управления, поскольку полное соглашение еще не оформлено и остается простор для маневра. Бизнес наверняка попытается выбить для себя послабления по налогам и режиму распределения, особенно в периоды низких цен.

60% от прибыли в любом случае будут давить на рентабельность компаний, тем более на фоне угольного кризиса, когда цены уже ушли с пиковых уровней и быстро возвращаться туда не собираются. В такой ситуации операторам вроде Energy Resources проще урезать вложения в новые карьеры, переработку и ту же железную дорогу к границе, чем делиться доходами по максимуму, и без этих инвестиций сектор рискует начать буксовать уже в среднесрочной перспективе.

Риски для новой схемы видны почти с любой стороны. Около 90% монгольского угля уходит в Китай, и любой сбой у единственного крупного покупателя мгновенно бьет по экспорту и курсу, а теперь еще и по наполняемости Фонда национального богатства. При этом нагрузка на природу уже близка к пределу. Открытые карьеры в Гоби поднимают пыль, расходуют и без того скудные водные ресурсы, из‑за чего пастухи и экологи регулярно выходят на протесты и предупреждают, что расширение добычи только усугубит ситуацию в регионах.

Дополнительное давление создает и глобальный «зеленый» поворот. Спрос на угольную генерацию в мире постепенно снижается, ужесточаются климатические цели и правила для финансирования угольных проектов. Коксующийся уголь пока держится за счет сталеплавильной отрасли, но и здесь инвесторы стали осторожнее.

Отдельная история — коррупция и управление. Формально создание фонда и новые правила выглядят как шаг к большей справедливости, но доверие к институтам остается ограниченным. Крупные чиновники и управленцы вроде Наранцогта Санжаа, который курировал и суверенный фонд, и государственные ресурсные активы, регулярно обещают «перекрыть» теневые потоки и навести порядок, однако заметная часть денег по‑прежнему оседает в офшорах.

Если управление фондом будет непрозрачным, а конкурсы для управляющих структур пройдут под заранее известных игроков, граждане увидят не инструмент общего благосостояния, а очередной «черный ящик» при государстве. В таком случае вместо ощутимых выплат на руки они получат символические суммы и еще один повод не верить новой реформе.

В перспективе здесь все же есть шанс на реальный прорыв, который позволил бы оторваться от простого экспорта сырья и вложиться в диверсификацию экономики. Дополнительные доходы фонда можно направить на развитие туризма по степным маршрутам и создание инфраструктуры для приема иностранных гостей. Часть средств могла бы пойти на создание IT-кластеров в столице и поддержку местных технологических стартапов, чтобы не замыкаться только на угле и меди. Еще одно направление — глубокая переработка руды на месте, чтобы не вывозить сырье по минимальным ценам, а получать добавленную стоимость внутри страны.

Цели по добыче на уровне 90 миллионов тонн угля в 2026 году создают достаточно широкую базу, чтобы фонд успел разогнаться и дать экономике заметный толчок. Но успех упирается в детали, и на этом этапе именно они определят, станет ли фонд работающим механизмом. Нужны независимые аудиты от международных компаний, реальный парламентский и общественный надзор, а также понятные гарантии для бизнеса, которые не будут меняться каждые полгода.

Если реформу получится выстроить без резких разворотов и политических вмешательств, монгольский подход к распределению доходов от недр может стать заметным примером для других ресурсных стран Азии. Если же проект так и останется на уровне заявлений и ограниченных выплат, он вряд ли оправдает ожидания общества и будет восприниматься скорее как упущенный шанс на более честные правила игры в сырьевом секторе.

Фото: ord.mn

Lx: 8060