Улан‑Батор просит Москву не раскачивать цены на нефть. Страна, где угольные карьеры вроде Тавантолгоя дают десятки миллионов тонн в год и приносят миллиарды долларов выручки, а медный гигант Оюу Толгой считается витриной сырьевого успеха, внезапно упирается в простой вопрос — есть ли чем заправить самосвалы и тракторы. Почти всё топливо приходит из России, и на фоне конфликта на Ближнем Востоке любой сбой по поставкам или рост цен превращается в удар по повседневной работе ключевых отраслей.

Американские и израильские ВВС нанесли серию ударов по нефтяной инфраструктуре Ирана. Под огнём оказались НПЗ в Абадане с мощностью около 400 тысяч баррелей в сутки и завод в Хузестане примерно на 250 тысяч баррелей, а также экспортные терминалы на острове Харк, через которые проходит до 20% иранского экспорта нефти, и порты Бендер‑Аббас и Лаван. Это сразу сузило возможности Ирана по переработке и отгрузке сырья и задало рынку нервный фон.

Ответ Тегерана последовал быстро. Иран выпустил баллистические ракеты по танкерам в Ормузском проливе — узле, через который ежедневно проходит порядка 21 миллион баррелей нефти, то есть около пятой части морской торговли сырьём. На этом фоне проблемы докатились и до Суэцкого канала, в заторе оказалось до 12% мировой морской торговли нефтью, а фрахтовые ставки выросли примерно на 30%.

Иран заговорил о варианте полного закрытия Ормузского пролива, США ввели в регион авианосную группу, Саудовская Аравия усилила ПВО вокруг ключевых объектов вроде Абкайка. В итоге за неделю котировки Brent поднялись с 72 до 85 долларов за баррель, а дизель на Сингапурской бирже подорожал примерно на 18%.

Для крупных импортеров топлива это неприятный, но всё же управляемый риск, для Монголии — уже полноценный стресс‑тест. Страна ежегодно потребляет около 3 миллиона тонн нефтепродуктов, причём значительная часть спроса приходится как раз на сезон, когда одновременно начинается посевная, ускоряется добыча и растёт транспортная нагрузка. Министр экономики Джадамбаагийн Энхбаяр заявил, что запасов бензина АИ‑92 хватит на 42 дня, а дизельного топлива — на 28. Существующие резервуары заполнены, и из‑за их нехватки топливо приходится хранить на Улан‑Баторской железной дороге.

«Многие страны мира объявили чрезвычайное положение. В нашей стране, которая на 100% зависит от импорта топлива, рост цен и дефицит поставок представляют собой особенно высокий риск. Цены на топливо — это цена всего, цена хлеба, муки, мяса, молока и всех производственных ресурсов», — сказал премьер‑министр Монголии Ням‑Осорын Учрал.

Ням-Осорын Учрала
Фото: babr24.com

Ответ правительства нарастающему давлению получился довольно жёстким. Совет по ценам на топливо собрали в ускоренном режиме, Энхбаяр получил полномочия координировать антикризисные решения, в парламент внесли законопроект о гибком бюджетно‑финансовом управлении в условиях кризиса.

Государство отказывается от новых расходов и переключается на перераспределение уже утверждённого бюджета, фактически ужимаясь, чтобы освободить ресурсы на топливо, лекарства и продукты. Под сокращение попадает и часть госаппарата (около 170 должностей), и ряд убыточных госпредприятий, в первую очередь в энергетике, которые годами копили долги, параллельно власти обещают жёстче контролировать бюджетные траты.

Ставка сделана на диалог с ключевым поставщиком — Россией, особенно на фоне того, что Китай из‑за всё того же конфликта на Ближнем Востоке приостановил экспорт бензина и дизеля. 30 марта премьер Гурванхайшийн Занданшатар официально обратился к Михаилу Мишустину с просьбой не повышать продажную цену на нефть для Монголии несмотря на общую нестабильность на рынке.

Россия для Монголии уже успела показать себя и как спасатель, и как источник нервов. Осенью 2025‑го страна проходила через топливную панику, когда на АЗС выстраивались очереди, ходили слухи о сокращении российских поставок на фоне собственных геополитических проблем Москвы. В итоге вице‑премьера Сайнбуянгийна Амарсайхана отправили в отставку за разгон разговоров о дефиците, а поставки бензина из России экстренно увеличили, чтобы погасить кризис за несколько дней.

С точки зрения макроэкономики Монголия вошла в этот кризис не в худшей форме. По данным на первые восемь–девять месяцев 2025 года, внешнеторговый оборот превышал 16 миллирадов долларов, из них экспорт — около 10–11 миллиардов, что почти вдвое больше уровня предыдущего года и позволило получить заметный торговый профицит. Международные резервы Центробанка к началу 2026 года выросли примерно до 7 миллирадов долларов, годовой рост ВВП оценивается в 5,9%, инфляция держится в районе 8%.

Главная проблема в том, что структура этого роста остаётся сырьевой и не слишком сбалансированной. Значительная часть экспортной выручки приходится на уголь и медь, тогда как внутренний рынок топлива почти полностью импортный, с доминированием российских поставок. Поэтому любое подорожание или сбой с поставками неизбежно ударяет по ключевым отраслям.

Для фермеров, которые к весенней посевной рассчитывают получить около 10 тысяч тонн дизельного топлива по льготной цене порядка 3400 тугриков (0,95 доллара) за литр, сохранение этих условий — вопрос не только маржи, но и выживания хозяйств. Агропром даёт порядка 20% ВВП и обеспечивает занятость для большинства сельского населения. При дефиците топлива сектор рискует недосеять заметную долю площадей, что позже выльется в двузначный рост цен на мясо и зерновые.

Не меньше пострадает и добыча. Один крупный карьерный автосамосвал за сезон «съедает» тысячи тонн солярки, а энергетика опирается на угольные ТЭС. На Оюу Толгой доля энергозатрат в себестоимости в разные годы оценивается до 30%, поэтому любой серьёзный сбой по топливу быстро превращается в минус по отгрузкам и корректировку экспортных планов. Для угольных площадок вроде Тавантолгоя картина схожая, поскольку основная логистика завязана на железную дорогу и тяжёлый транспорт, и без дизеля цепочка начинает давать сбои.

Туризм, который в последние годы стал одним из способов диверсификации экономики и по оценкам приносит сотни миллионов долларов выручки в год, тоже попадает под удар. Значительная часть маршрутов напрямую привязана к стоимости горючего для транспорта. На уровне бюджета дополнительная нагрузка в районе 200 миллионов долларов при затяжном кризисе уже вынуждает пересматривать планы по инфраструктурным и социальным программам.

На этом фоне Россия для Монголии одновременно и главный риск, и ключевой страховщик. Любое повышение экспортной цены с российской стороны автоматически прокатывается по всей экономике, но именно российские поставки сейчас рассматриваются как наиболее предсказуемый канал, который можно удержать политическими договорённостями даже в условиях нервного рынка. Для Москвы монгольский запрос — это, в свою очередь, шанс углубить экономическое присутствие, усилить роль в инфраструктурных проектах и встроить монгольское направление в общую логистику ЕАЭС.

Судя по действиям правительства, времени на раскачку у Монголии нет. Дальше многое зависит уже не от Улан‑Батора, а от того, насколько ещё затянется конфликт. Трамп сначала оценивал его в четыре недели, а потом «пролонгировал» ещё на две–три — и не факт, что это его последнее обещание по срокам. А Монголии пока придётся жить в режиме ожидания чужих решений, пытаясь одновременно удержать цену на российское топливо и не допустить остановки собственной «волчьей» экономики из‑за банального отсутствия топлива.

Фото: mongolnow.com

Lx: 7473